Твидовое сердце
Однажды ИП Алексей Яблоков и писатель Михаил Маркович Зильберман (Михаил Идов) сидели в закусочной Ярославского вокзала. Михаил Маркович долго не хотел туда идти: морщился и упирался, но в конце концов ИП Яблоков победил. Теперь оба приятеля пили скверный кофе за грязным столиком, и Яблоков читал рукопись нового романа Михаила Марковича Dressed Up For A Riot.

- Я пока не совсем уверен, можно ли это печатать здесь, - говорил с легким рижским акцентом Идов. – Мои агенты говорят, что у вас в России… как это называется… немного стремно…
- Ссыкло твои агенты, - пробормотал Яблоков, перелистывая страницы. – Щас, погоди, вот тут одно место мне понравилось…
Яблоков вытащил из пачки страницу и принялся читать вслух:

- «Я спросил, можно ли в Москве получить хороший фиш-энд-чипс, и Сапрыкин отвел меня в подвальчик красивого дореволюционного здания, варварски испещренного граффити. Преобладала фашистская символика. Одна свастика чем-то неуловимо напоминала шоколадный кейк, который мы с Аленой Долецкой ели на углу Сто Двадцать Восьмой и Бродвея – боже, три вечности назад! Впоследствии, когда Красильщик выпросил у меня интервью – именно «выпросил», потому что я, озлобленный, вконец истерзанный той лютой зимой, твердо решил отказывать всем репортерам, даже не самым плохим – так вот, когда он выпросил у меня интервью, я упомянул о том, что больше всего в зимней Москве меня поразила именно шоколадная свастика. Конечно, этот пассаж в интервью не вошел, но я на Илью не обиделся. В конце концов, все мы трусы, как говорил Коля Усков. Боимся неизвестно чего, а когда надо бояться по-настоящему – делаем что-нибудь очень тупое. Звоним, например, Васе Зоркому и спрашиваем, когда, наконец, он вернет нам деньги. С другой стороны, именно такие маленькие глупости и держат наш мир в равновесии». Великолепно, Миша!

Идов смущенно хмыкнул. Яблоков перелистал несколько страниц, заглянул в конец:
- А вот это вообще… «Ксюша продолжала тихо молиться. Земфира же смотрела мне прямо в глаза. Она требовала ответа. Полгода назад такими же глазами в Пушкинском сквере на меня смотрел лидер оппозиции Алексей Навальный, которого уводили в voronok – слово, которое я не мог растолковать студентам ни в Йейле, ни в Кембридже… Меня вдруг затрясло. Я опустил глаза и увидел землю – черный московский асфальт, покрытый узором из бело-грязной слякоти. Кто сотворил этот узор? Разве не все мы?» Потрясающе!

- Да, это у меня неплохо получилось, - пробормотал Идов.
- Не «неплохо», а изумительно! – настаивал ИП Яблоков. – Но, к сожалению, милый мой, наша публика – совсем не то, что у вас там, на Сто двадцать восьмой. Для нашего человека твои страдания чересчур мелки. Сплошное мещанство.
- Не понял? – напряженно переспросил Идов.
- Ну, ты же был главным редактором мужского издания, да? Так почему же я читаю мемуары какой-то гусар-девицы? Фиш-энд-чипс, какой-то, бля, узор из грязи…
- А как, по-твоему, надо? – хмуро поинтересовался Михаил Маркович.

- Да очень просто! По-мужски. «Я сказал Сапрыкину, что только что из аэропорта и мне срочно нужно развлечься. «Водятся ли в Москве мускулистые арабы?» - спросил я. Сапрыкин глянул на меня с ужасом и, сославшись на дела, попытался улизнуть. Но я заставил его заказать мне тройной бурбон. «Все равно, Юра, мои деньги у вас не принимают, а ваши мне на хуй не упали», - сказал я, имея в виду пошутить. Но на лице Юры был все тот же застывший, как белая береза, ужас. Оставив его расплачиваться, я поехал на съемную квартиру. «Ни хуя себе уха!» - шептал я, пока обосранный «Гелендваген» (наверняка доставшийся владельцу, как писал Бодлер, «ценой кровавейших убийств») мчал меня под звездами в пропахшее смертью и мочой Лианозово. Сперва лохматая стерва Добротворская пыталась снять мне апартмент в высотке на Котельнической. «Ни хуя-то вы, Кэрин, не понимаете, - писал я ей в ответ на своем безукоризненном английском, которому меня учил незабвенный мэтр Лацис Петрюс, - человек зачат в трущобах бытия, стало быть, и жить ему надлежит в трущобах. В результате, царедворцы из GQ сняли мне крошечную квартирку на окраине Москвы, чему я был несказанно рад – вонючие лестницы с крошевом шприцевых стекол сладко отзывались в моем твидовом сердце…»

Яблоков поднял глаза и увидел, что он в кафе один. Михаил Маркович Зильберман (Михаил Идов) бесследно исчез.

Made on
Tilda